Во врачебном чате зашел разговор о законах и о том, на кого они распространяются. Я встрял с мыслью о происхождении правовой неопределенности, и потом немного увлекся. Вот, что получилось.
Законы пишут так, чтобы по ним невозможно было работать. Собственно, отсюда родилось явление “итальянской забастовки”, когда сотрудники решают денек поработать строго по инструкции, и работа встает. С законом тоже самое. Буквальное соблюдение писаных законов системы парализует систему. И это не баг, а фича.
Правовые системы функционируют благодаря избирательному правоприменению и неформальным договоренностям о том, когда и какие правила важны. Поэтому в одни годы винтят по одним статьям, а в другие по другим. Отсюда же принципиальная позиция органов по некоторым резонансным делам — вопрос не столько в правосудии, сколько в демонстрации. Нам, людям русской культуры, помешанным на справедливости, это кажется неправильным, но любое правосудие имеет такую функцию — чтобы неповадно было.
Возвращаясь к вопросу о преступлениях. Американский юрист Харви Сильверглейт пишет о пробеме “трех преступлений в день”. Идея в том, что из-за объема и сложности регулирования каждый человек совершает несколько правонарушений в день. И дальше вопрос лишь в том, кого станут преследовать, а кого нет. Для системы ценность такого положения дел (весьма неопределенного) в следующем. С трибуны можно утверждать, что перед законом все равны, а на деле выбирать цели для применения силы по любым удобным поводам. А еще правовая неопределенность создает своеобразный туман, в котором никто не знает точно границ дозволенного. Это порождает самоцензуру и осторожность, которые могут быть значительно эффективнее прямых запретов.
Такое положение дел я склонен считать нормальным в том смысле, что оно обычно. Жестокость системы определяется не столько строгостью ее законов, сколько мотивацией властей их применять. А уж какие на то причины у властей сказать бывает сложно. Нам, обывателям, очень трудно представить себе объем информации, который поступает к лицам, принимающим решения, да и причины, исходя из которых они действуют.
Но куда интереснее исторический контекст такого отношения, потому что он достаточно специфичен для России. И это вопрос исходно не юридический, а религиозный. Дело в том, что концепция греха в православии и католичестве (и его ересях) имеет принципиально разное содержание. Католичество наследует римской легалистской традиции, и поэтому грех в католичестве это преступление. Наказание за грех для западного человека это возмездие за нарушение договора с обществом.
В православии грех это болезнь, духовная немощь, и страдающий от нее человек нуждается в исцелении. С этим близко связана идея покаяния, которое является не расплатой, а процессом духовного выздоровления. Это отношение к греху и преступлению пронизывает наше правосознание, хотя и не всегда нами осознается. Поэтому и модель отношений с законом в России своеобразна. Исторически царя воспринимали в России как земное воплощение божественной власти, исполненное любви и способное к прощению. Отсюда идет традиция помилований, амнистий, “монаршей милости”. Справедливость в этой системе координат воспринимается не как следование букве закона, а как мудрое различение обстоятельств каждого случая.
Поэтому мы интуитивно не верим в справедливость формального закона, а от властей ждем мудрого разбирательства “по совести”. Отсюда и терпимость к правовой неопределенности, потому что ее можно понимать не как произвол, а как пространство для проявления высшей справедливости.
Я не юрист, но мне представляется важным предложить такую точку зрения, потому что она сближает позиции и роли судьи, врача и священника. В этой оптике все трое ставят перед собой задачу исцеления человека. Поэтому от всех троих ждут не слепой приверженности букве будь то кодекс, клинические рекомендации или отеческие писания. Нет, от нас ждут мудрости и понимания самого духа справедливости.
От нас ждут способности видеть за формальным нарушением человеческую драму. За конфликтом — возможность примирения. За преступлением — заблудшую душу, которую мы сможем понять, потому что и сами блуждали. Культура наша такова, что в конечном счете от нас, как от людей, наделенных властью (пусть и самой мелкой), ждут сострадания. Но и справедливые законы необходимы, потому если сострадание это душа права, то закон это его тело. Без которого сострадание либо улетучивается, либо вырождается и заменяется насилием во имя декларируемых идеалов.