Бетти Фридан принадлежит к “молчаливому поколению” американцев — родителей послевоенного поколения бэби-бумеров. В период после 1946 Штаты бурно развивались и воплотили в жизнь американскую мечту - уютный домик в пригороде. Муж утром уезжал на работу, а жена оставалась дома, чтобы возить детей в школу, драить полы, готовить и играть с соседками в бридж. Общее настроение было такое, что это и есть идеальные условия для женской самореализации. Однако постепенно стало ясно, что здесь что-то не так. Женщины стали жаловаться на бессонницу, внутреннюю пустоту, потерю ощущения осмысленности своей жизни. Здесь была какая-то проблема и Бетти Фридан, образованная домохозяйка и мать, попыталась понять, в чем тут дело. Она провела огромную работу, опросив женщин, журналистов, психологов, врачей и прочих вовлеченных. В результате она поняла, что несмотря на свой “беззаботный” быт, женщины, ведущие домашнее хозяйство в американском пригороде в массе своей глубоко несчастны. Фридан пришла к выводу, что причиной тому служит их выключенность из профессиональной деятельности. Для улучшения ситуации по мысли Фридан женщинам нужно было получать образование и строить карьеру. Книга, что называется, попала в нерв, произвела взрывной эффект и запустила в Америке вторую волну феминизма.
“Загадка женственности” написана легким, доступным для современного читателя языком. Фридан активно использует прямую речь своих респонденток, касается широкого круга тем с легкостью, достойной профессионала. Книга вызывает эмоции, к ее героям проникаешься сочувствием. Призыв к политическому действию дан директивно, но в тоже время без вульгарности, которая стала фирменным элементом стиля современных акционистов. Короче говоря, “Загадка женственности” это занятная и живая книга. Пусть феминистки третьейи и четвертой волн и ругали ее за элитизм, классизм и расизм.
И в то же время это книга очень тяжелая. Она дает групповой портрет американцев как людей крайне религиозных и фантастически наивных даже в вопросах собственной истории. И еще оказавшихся в цивилизационной и технологической ловушке, из которой не просматривается выхода.
Я попробую описать динамику, явленную в “Загадке женственности” с системных семейных позиций. Анализ мой будет вынужденно диванным, потому что я должен расписаться в слабом знании американской истории и фактуры. Но если трагедия женщины в американском пригороде не слишком релевантна для чисто гендерных вопросов в других странах или периодах, то системно-семейный контекст стоит попробовать нащупать. Начнем, помолясь.
Устройство пригородной жизни, которую описывает Бетти Фридан, было глубоко искуственным. Отдельная семья в отдельном доме с жестким, едва ли проницаемым разделением ролей — это по историческим меркам аномальные условия жизни семьи. Ключевые черты этого устройства: географическая изоляция, экономическая зависимость от единственного кормильца (неизменно мужчины) и отрыв от семейных связей, образующих расширенную семью, живую часть рода.
Эта искусственная среда задает в семье динамику, характерную для закрытых социальных систем. Традиционные семьи это системы открытые, их границы проницаемы для участия сообщества (соседей и родных), а роли достаточно пластичны. Здесь же мы имеем дело с герметичной социальной ячейкой, где несколько людей (двое родителей и их дети) оказались перед лицом необходимости закрывать все интеллектуальные и эмоциональные потребности друг друга. Жесткие внешние границы и разрыв социальных связей толкают семью к эмоциональному слиянию и растворению друг в друге, потере ощущения собственной идентичности, потере смысла. И если мужчина мог опираться на своих коллег по работе, а дети на одноклассников, то женщины большую часть дня были предоставлены сами себе.
В деревне или маленьком городе женщина могла найти себя в общении с другими взрослыми, в частности женщинами старше или младше себя. В меру своих талантов и сил она могла брать на себя много различных обязанностей, наполняя собственную жизнь смыслом через служение сообществу. Но в американском пригороде начала 1950 все, что ей оставалось, это до цыпок на руках драить кухню, а после утешаться за игрой в бридж с соседками. Которые без исключения были такими же, еще молодыми женщинами, оторванными от семей, из которых они произошли. Все это усиливало тенденции к слиянию, ослаблению процесса дифференциации, нарастающей изоляции. И в конечном счете к долгим ночным часам, когда женщины лежали в постели, смотрели в потолок и спрашивали себя: “И это все?”. Они обращались к врачам и психологам с проблемой, которую не могли назвать, потому что для нее не было названия. В качестве рекомендаций они получали заверения, что никогда еще женщинам не было так легко жить и вести хозяйство, рекомендации по сексуальному раскрепощению, рассуждения о зависти к пенису (строго по Фрейду) и много, много рецептов на бензодиазепины.
Надо сказать, что идея заключить женщину дома, чтобы она там нашла свое счастье, родилась задолго до послевоенного периода. Это был длительный процесс тесно связанный с индустриализацией Америки в 1820-1860 годах. В литературе его называют Cult of Domesticity, что на наши деньги будет что-то вроде “Культ одомашненности” или, если более мягко, то “Культ домашнего очага”. Выбор слова “культ” для Америки совершенно не случаен. Как я уже говорил, это нация очень религиозная, даже если их религия имеет утилитарный или секулярный фасад.
До индустриализации домашнее хозяйство было центром производства, в котором мужской и женский вклад были примерно равны. Каждый работал, чтобы добыть и произвести ресурсы для выживания. Роль женщины как производителя одежды и пищи, а также как хранительницы очага была явной, а ее ценность - исключительной.
Индустриализация изменила культурную и экономическую оценку “домашнего” труда. Хотя трудиться женщине приходилось все так же, по мере того, как мужья уходили работать на заводы и получали за это деньги, неоплачиваемый женский труд постепенно утрачивал свой престиж. Кончилось все тем, что трудом стали считать только “мужскую” работу, за которую платили деньги. Какова реальная трудоемкость и сложность домашнего хозяйства вам скажет любой мужчина, оставленный на месяц женой заниматься домом и детьми. Но их не спросили.
“Культ домашнего очага” разделил жизнь на сферы и указал на место женщины в сфере домашней жизни. Подразумевалось, что женщине пристало блюсти четыре добродетели: набожность, чистоту, повиновение и приверженность домашнему очагу (помните немецкое Kinder, Küche, Kirche?). В результате к 1890 году на оплачиваемой работе в Америке были заняты 4,5% замужних женжин по сравнению с 40% незамужних. Ситуация несколько изменилась в первой половине XX века, но после войны качнулась обратно. Только теперь женщина еще оказалась запертой в пригороде.
Можно посмотреть на это превращение женщины из равноправного члена общества в лишенную прав и “слабую по божьему промыслу” домохозяйку, как на результат колонизации социальных структур. Обычно колонизация подразумевает выкачивание природных ресурсов и эксплуатацию населения колонии, вместе с самой средой обитания населения. Иногда колонизаторы дают что-то взамен, иногда нет. В нашем случае под колонизацией я понимаю последовательное разрушение социальных связей, структур рода и расширенной семьи. В результате вместо сложной системы автономных сообществ мы получили общество изолированных, одиноких и зависимых семей.
В традиционном обществе у женщины много власти. Да, историки об этом пишут без энтузиазма, но такова специфика исторической оптики. Не вдаваясь в детали, скажу, что в истории очень легко строить причинно-следственные связи между решениям заметных исторических фигур и большими событиями, процессами. На деле где тут хвост, а где собака понять довольно трудно, и это еще без учета того простого факта, что история это процесс создания худо-бедно достоверных реконструкций прошлого, а никак не рассказ о том, “как все было на самом деле”.
Так вот, возвращаясь к вопросу о власти. Женщины и женские сообщества в значительной степени контролировали:
-
процессы производства и обмена,
-
коллективное принятие решение о жизни сообщества,
-
решения о принятии и отчуждении от сообщества
-
передачу знаний от поколения к поколению.
Короче говоря, женский мир в традиционном обществе огромен, сложен и многообразен. Но историкам куда интереснее строить десятую реконструкцию какого-нибудь малоизвестного сражения в Богом забытых европейских лесах. В какой-то степени это понятно: женщины не имеют привычки фиксировать свои решения на бумаге и устраивать триумфальные шествия. Однако, я снова отвлекаюсь.
Индустриалиазация и “Культ домашенего очага” в значительной степени разрушили эти связи и лишили женщин не только статуса и власти, но также источников, которые питали их смыслом. Женщины стали зависимы от кормильца, утратили связь со своей “деревней”. И с потрясающей, чисто американской скоростью забыли о том, что они потеряли. Главное, в чем заключается идея, позволяющая говорить об этом, как о колонизации, это то, что женщины (и семьи, о которых они заботились), стали зависимы от коммерческих продуктов. “Культ домашнего очага” и пригородная американская мечта в значительной степени создали огромный американский внутренний рынок - двигатель американской экономики середины прошлого века. Из опоры семьи, принимающей и передающей роли, освященные веками, женщины стали потребителями, запертыми в своих пригородных домиках.
См. также
- Ловушка Нарцисса — потребление и слабые границы «я»